Александра Клюшина

Маклер

Людмилка сидела на детской лошадке-качалке – острые коленки торчали много выше ушей – и думала думу. Дума была горькой. Дума была тяжкой. Поэтому Людмилка горько поскрипывала, а лошадка в унисон тяжко покряхтывала. Из детства и детского веса вышли, а из комнаты в кухню выйти не можем… М-да.

В кухне снова царит Вякин. Мы вот выйдем, а он как вякнет… А посуды-то целая гора накопилась. И, главное, кастрюля с подсохшим рисом и жирная сковородка. Тьфу ты. И в ванну ведь теперь не попасть – там в очередь намываются Сидоркины… Нет, вот Сидоркины-то как раз милые люди, хоть их и многовато на эту треклятую коммуналку. А Димычевский свитер как стирать?! Он же замочен! Он же к завтрашнему утру не высохнет!! А завтра же выезд!!! Людмилка вновь горестно заскрипела.

«И целый день, и каждый день,
по гроб, в буквальном смысле, –
тебя преследует мигрень:
всё мысли, мысли, мысли...».

Стоп. О запретном – не думать! Думать о том, как сообразить что-нибудь на ужин. Вообще, с лошадки надо встать. Не фиг тут рассиживаться. Сейчас Димыч с детьми с прогулки вернутся, они все трое ка-ак раскроют голодные рты, а я им… Что же я им туда положу? М-да.

В холодильнике – плавленый сырок, полпакета молока… о, два яйца еще… морковка… вяленький остаток кочана… можно сказать, кочерыжка почти… и майонез! Можно еще наскрести на салат! Яйца и молоко – птенцам на омлет, а им с Димычем классный салат можно сочинить! Тертая кочерыжка и тертый сыр, заправить майонезом! А в буфетике на кухне оставалось немножко рожков. Йес! Супер! Ура! Морковку пожарю, рожки сварю, смешаю – см-м-мак! Еще там карри остался, душистенький. Пол-дарницкого… Да они богачи!

А припрятанный коржик Димычу перед самым выходом суну потихоньку в карман. Он его в автобусе найдет, рассердится, конечно, а куда ж ему деться – съест! Голод-то не тетка… Ох, господи, Димыч… «Маисовые лепешки – разве это еда для мужчины? Мужчине нужно мясо!»… Стоп, говорю, о запретном не ду-мать! «Мать-мать-мать!» – привычно отозвалось эхо…

Вот именно этим «эхом» бы сейчас разразиться. Вякин. Вякин царит на кухне.

Вякин обожал: а) работать на публику и видеть, что публика в восторге, б) поддеть пообиднее, если публика не в восторге, и в) напрягать публику, даже если он сам «за кулисами», то бишь, в своей комнате или даже вне пределов квартиры. К примеру, если Вякин обзаводился какой-либо новой музыкальной записью, об этом немедленно узнавала вся коммуналка, ибо запись эта включалась с самого утра на полную громкость и грохотала вплоть до двадцати трех нуль-нуль. После чего дисциплинированно выключалась. Таким образом, буква закона была соблюдена. На прочие же мелочи (к примеру, кто-то прилег днем отдохнуть, или голова, скажем, болит у человека, и человек по этой причине тишины алчет), Вякин внимания не обращал. Надменно выслушав оппонента, Вякин задирал брови и с брезгливым терпением пояснял чуть ли не по слогам: «Это же Бре-го-вич!». После чего даже тупому было ясно: он, темнота сельская, беспросветная, был обречен посвящаться в Бре-го-ви-ча силком для своего же блага.

Вчерашнее же утро началось с пункта б) в сторону Людмилки, потому что уж она-то в качестве публики никогда не была от Вякина в восторге, считая его актером из погорелого театра, в которого не грех кинуть гнилым помидором. То есть, в отличии, скажем, от Сидоркиной-мамы, Людмилка могла и отбрить. Она выскочила на минутку взять из своего буфетика чистые чашки, а Вякин уже царил, то есть добросовестно выполнял пункт а).

– Значит, тэ-экс, – потирая руки, вещал он на всю кухню. – На первое сегодня у меня грибной супчик... По дешевке грибочки взял! Три раза мимо этой бабки ходил, так она под конец взмолилась даже, чтобы я грибы у нее взял подешевле... Ну, я взял, конечно, если уж так просит! Сэконо-о-омил. Это раз. Что это у нас тут жарится, не пора ли перевернуть?.. А-атлично, зразики у меня сегодня на второе. Решил вот попробовать зразы, раз моих любимых клинских котлет на углу не было... Ну, думаю, ладно, раз нет клинских, то придется мне удовольствоваться парочкой зраз с картофельным пюре, салатиком из свежих помидор со сметанкой, и... ах, да, суп, конечно, из белых грибов. А на третье у меня сегодня...

– Вы бы уж сразу меню свое каждый день вывешивали, – фыркнула Людмилка. – Вместо такого репортажа-то...

Изнывающая у своего столика Сидоркина-мама взглянула на нее с благодарностью, а во взгляде Вякина сверкнуло нечто, возвещающее начало пункта б).

– Это ты, что ли, так раковину-то угваздала? – елейно пропел Вякин в сторону Людмилки.

Та невольно бросила мимолетный взгляд в сторону раковины, несмотря на то, что еще сегодня к ней не подходила. В раковине было несколько чаинок. Не бог весть какая грязь, чтобы так о ней выразиться. Не Сидоркина ли стакан вылила с остатками чая, а раковину не ополоснула?.. Скорее всего, да – ее глаза чуть испуганно мигнули.

– А я думала, что это вы угваздали, – спокойно обернувшись к Вякину, возразила Людмилка. – И немудрено – на целую роту нелегко готовить.

Вякин, так обидно пропустивший ответный легонький удар, сгруппировался.

– А что, разве раковина грязная? – невинно осведомился он.

Нелепая реплика – удар ниже пояса. Если хочешь «расколоть» неопытного сценического партнера – неплохой прием. Но мы-то плавали – знаем...

– Но ведь это вы сказали про грязь в раковине, – невозмутимо отвела клинок Людмилка, доставая чашки и ложки.

– Да нет, это ты что-то такое сказала, – с нажимом произнес Вякин. – Только я не понял... Ворчишь что-то себе под нос!

Судя по неконструктивной болтовне, Вякин сдулся, и Людмилка удовлетворенно кивнула.

– Значит, не поняли друг друга, – сухо констатировала она Вякину, и, уходя, ободряюще улыбнулась Сидоркиной-маме.

– Чашку не урони, – пустил ей в спину Вякин парфянскую стрелу.

– Merde, – тихонько и беззлобно пробормотала Людмилка себе под нос, закрывая ногой дверь в свою комнату. За спиной Вякин уже напускался на несчастную Сидоркину-маму... Обычные милые коммунальные дрязги.

А сегодня утром в кухню просто не выходилось. Не то, чтобы Людмилке не хватило на Вякина сил. Просто так не хотелось в который раз тратить неизвестно на что столь нужные ей сейчас силы... Чтобы прибить таракана, тоже ведь особой силы не нужно. Людмилкой двигала врожденная брезгливость. Да-да, именно, – ее подстерегал огромный жирный таракан. Чей взгляд еще и ощутимо ползал по Людмилке, когда она выходила в кухню по каким-либо делам, а он, Вякин-таракан, как обычно, сидел там и царил... Того гляди, усиками потрогает. Бр-р!.. Сколько раз хотелось пожаловаться на этот взгляд Димычу! Но это же просто позорище будет, просто детсад в коротких штанишках: «Ди-имыч, а он на меня смотри-ит!!».

Но Димыч был отнюдь не дурак. Еще бы! Ее Димыч! Он же прекрасно понимал, что Вякин терроризирует всю коммуналку. А способ террора в) (смотри выше) был порой самым отличным предлогом приструнить зарвавшегося соседа.

К примеру, один раз Вякин напрудил в ванну горячей воды и напустил туда море красивых иностранных бутылок, чтобы этикетки отмокали, а сами бутылки в это время мылись. Ну, страсть была у Вякина к красивым бутылкам, хотя его самого никто не видел ни пьяным, ни просто выпившим (слава Богу, а то еще этого не хватало). Бутылки же он любовно коллекционировал, беря их неизвестно откуда в больших количествах. Однако, страсть страстью, а ванна, особенно совмещенная с туалетом, и особенно в квартире, где есть маленькие дети и старенькие взрослые, сами понимаете, может понадобиться в любую минуту. А Вякин страсть свою коллекционную замочил и отправился в магазин, еще и наказав всем, кто был дома, погромче и построже: «Ванну не трогать!!».

«Звездец», – подытожил Сидоркин-средний, который собирался простирнуть свою спортивную форму перед завтрашними соревнованиями, пока было время перед тренировкой. Конечно, он мог бы спокойно отправляться на тренировку, а форму оставить на стирку маме, но Сидоркин-средний, делая большие успехи в легкой атлетике, старался везде вести себя спортивно, и разгружал маму, как мог.

Но, к счастью, звездец откладывался, потому что через три минуты после ухода Вякина неожиданно вернулся Димыч, у которого отменили утреннюю репетицию. «Как раз пора мусор выносить, – бодро сказал он. – Помоги-ка, Николка!». Вместе с повеселевшим Сидоркиным-средним они быстренько перегрузили бутылки в мусорные пакеты (аж три ушло), а заодно Димыч захватил и остальные хозяйственные отходы жителей коммуналки. Это было стратегично. После этого, разумеется, вся коммуналка взирала на Димыча, как на бога. Так что через час вернувшийся Вякин обнаружил, что ванна занята отнюдь не бутылками, а Людмилкой, Пекой и Жекой, а Николкина форма жизнерадостно сохнет над плитой.

Ой, что тут было!! Вякин набрал в грудь побольше воздуха и разразился тирадой, что его морально ущемили и попрали его личные интересы, а таковое оскорбление личности по закону является поводом для иска к обидчикам, которые обязаны возместить этот моральный ущерб материально.

Столпившиеся в дверях домочадцы молча слушали. А Димыч, надев на лицо любезную мину, ответствовал в том плане, что все абсолютно верно. Но только с точностью до наоборот, и своим часовым отсутствием Вякин манкировал общественной жизнью в коммунальной квартире и не помогал соседям в субботнике по выносу из квартиры всякого хлама. А что касается материального эквивалента моральному ущербу, то соседи, право, затрудняются определить сумму, ибо таковой формы бутылки ни на одном приемном пункте не принимаются. Однако, принимая во внимание заслуги Вякина перед коммуналкой, – такие как трезвый образ жизни, например, – соседи, скорее всего, не откажутся выдать ему в качестве компенсации за стеклотару некую сумму, скинувшись, скажем, по рублю.

Соседи изо всех сил сдерживались от хохота, наблюдая этот спектакль, но когда полоумный дедушка Иванов из угловой комнаты, услышав, что на что-то собирают по рублю, трясущейся рукой выскреб из кармана мелочь, они не выдержали. Все двери захлопнулись почти одновременно, и только оставалось гадать, куда жильцы обрушились, сраженные неприличным весельем.

Вякин кипел и бурлил. Димыч был назван охамевшим юнцом, и ему было обещано взыскание. «Юнец», объятый куражом, был горазд продолжать это, почти в духе дель-арте, представление, но Людмилка, к этому времени закончив свои дела в ванной, утащила его в комнату силком.

Были еще и другие «приструнения» пункта в). Когда Вякинский чайник по часу и более исходил паром на малом огне, только недрогнувшая рука Димыча была способна переставить его куда подальше, чтобы посадить на огонь кастрюльку наиболее страждущего соседа. Или когда сгоревшая напрочь Вякинская свекла надолго отравила атмосферу кухни, Димыч, осерчав, шмякнул злополучную кастрюлю прямо ему на стол. Кастрюля, разумеется, оплавила пластиковую поверхность – о подставочке как-то никто не позаботился – и Вякин радостно настрочил заявление участковому, ибо налицо была порча имущества.

Что уж он там понаписал, никто не знает, но, видимо, участковый Бобуля тоже был не дурак. Явившись по вызову, он цепким взглядом охватил лица высунувшихся из дверей соседей, кое-что смекнул и сопоставил, и скучным голосом осведомился у Вякина, когда тот намерен погасить двухмесячную задолженность за электричество в прихожей. Лицевые счета комнат были, разумеется, поделены, и за оплату света в прихожей отвечал именно Вякин. «В противном случае придется отключать, – все так же скучно объявил Бобуля. – А этим будут ущемлены интересы соседей. А ущемлять интересы соседей я бы, к примеру, никому не рекомендовал. Потому как если плюнуть в лицо коллективу, коллектив утрется. А вот если коллектив плюнет в ответ, можно ведь и захлебнуться...». Обескураженный Вякин с потерями отступил в свою комнату, ибо представитель власти ущучил его вполне законно. Бобуля же, вытащив из кармана пасквиль, порвал его, подмигнул Димычу и, показав ему большой палец, удалился.

С тех пор Вякин несколько присмирел. Но пункты а) и б) применял еще с большим рвением, ибо против них даже замечательный мужик со смешной фамилией Бобуля был бессилен...

А сегодня Людмилка никак не могла выгнать себя в кухню, и загружала себя мелкими делами, к кухне не относящимися. Собирая Димыча на завтрашний выезд (выставить на видное место термос, куда она завтра нальет ему его любимый каркаде, положить в рюкзачок блокнот и ручку – Димыч любил почеркать что-нибудь в дороге, – отыскать чистый носовой платок), она быстро и плавно двигалась по их сравнительно небольшой комнате, привычно вписываясь в повороты и углы. Повороты и углы появились оттого, что умелые руки Димыча перегородили шестнадцатиметровое жилище на три части стареньким сервантом и прикрепленными к нему и противоположной стенке самыми настоящими «салунными» дверьми. Ну, это чьи створки доходят только до половины роста, и не запираются, хлябая расписными створками туда-сюда. («Откуда ты все умеешь, Димыч? – спросила как-то Людмилка. – Ты же актер...». «Я мужик», – спокойно ответил тот, и Людмилка в эту минуту поняла, что такое быть за каменной стеной...). А теперь Людмилка словно втекала и вытекла из этих углов, как подвижная ртутная капля…

В театральном Людмилу Старкову так и звали – Ртуть. За плавность, подвижность и быстроту. На уроках фехтования ее реакция была лучшей. Мальчишки-сокурсники побаивались «дуэлей» с опасной, сосредоточенной «соперницей». Уложит ведь… Спрашивали, пытаясь отвлечь: «Эй, чего ты злостная такая? Сделай лицо попроще!» «В поединке, сударь, – с бледной улыбкой отвечала она, совершенно спокойно «добивая» визави, – должен выжить один». А Марк Рувимович, режиссер курса, говорил, что у нее патологическая вера в предлагаемые обстоятельства…

Нет, запрет – не запрет, а от этих мыслей никуда не деться. Ну-ка, мы их трансформируем… Вспомним о том, как первый раз увиделись с Димычем. В том же фехтовальном зале. Только-только начался первый семестр нового учебного года, и она снова была непобедима...

Все ее однокурсники уже успели выйти, а Людмилка замешкалась. Она как раз оборачивалась к дверям, все еще с рапирой в руках, когда в дверях показался Димка. Тогда он еще не был Димычем… Тогда он был просто длинный худой парень с косо падающей на лоб светлой челкой. Остальные волосы убраны в коротенький хвост. Почему-то в его руках тоже оказалась рапира. И почему-то Людмилка – тогда она еще была Ртуть – медленно присела в боевую стойку.

«Ан гард», – негромко сказала она, и глаза ее сузились. «Не советую, – в тон ей отозвался вошедший. – Лучше сдайтесь сразу. Я сумею уговорить короля о помиловании». Не отрывая от него взгляда, она упрямо покачала головой. «Я же убью вас, – ласково предупредил вошедший. Видимо, у него тоже была патологическая вера в предлагаемые обстоятельства. – Я лучший в королевстве фехтовальщик, а вы еще так молоды! Опустите шпагу». Она оскалилась молча и пошла на него. Вкрадчивой кошачьей походкой он двинулся ей навстречу. «Послушайте, – продолжал мягко уговаривать он. – Ведь Башня Кающихся – это еще полбеды. Есть еще инквизиция. Стоит шепнуть одному из Служителей Веры, что вас застукали за совершением колдовского обряда…». «Клеврет и лжец! Вы же знаете, что это не так – я варила лекарство!» – крикнула она, бросившись на него в своем знаменитом низком выпаде с уколом вверх. Он приносил ей быструю победу в трех случаях из пяти. Но противник неожиданно легко увернулся, да еще и оказался в опасной близости от нее. «Я не клеврет, – прошелестело совсем рядом, и вот он вновь в боевой стойке, а острие рапиры спокойно описывает гипнотизирующие круги. – Я всего лишь пытаюсь вас спасти!». «Спасайтесь сами!» – возразила она сердито, и провела серию быстрых яростных ударов, ни один из которых не достиг цели. Гарды столкнулись, и противники оказались глаза в глаза. А глаза у Димки были синие-синие, даже какие-то фиолетовые. На подбородке ямочка.

Она засмотрелась всего лишь на секунду, а затем отпрянула с сердитым шипением, и вновь пошла на него – атака за атакой, выпад за выпадом, финты, повороты, лучшие приемы, придуманные ею самой… Все, все впустую! Как же так?! Откуда он взялся, этот выскочка?! «Откуда ты взялся, выскочка?!» – хрипло, с обидой выкрикнула она, и в голосе ее прорвалась слеза. «Я последний охотник на ведьм, а ты – последняя в королевстве ведьмочка! – засмеялся он. – Сдавайся!». «За что ты нас ненавидишь?!». Вновь звон клинков, и вновь – глаза в глаза. «Тебя я люблю», – прозвучало неожиданно над самым ухом. Ее шпага, зазвенев, укатилась в угол, а Ртуть расплакалась навзрыд. «Эй, ты чего?!» – не на шутку перепугался парень, отбросив и свой клинок. Он крепко прижал ее к себе, бормоча: «Ну все, все, перестань, все хорошо… Я сволочь, прости, не надо мне было…». «Откуда… ты почему… ты с какого курса?!» – всхлипывала она. «С последнего, четвертого…». «Вот видишь… А я же… я же второй… Ты сильнее… потому что старше! Зачем же ты…». «Все, все! – отчаянно крикнул Димка. – Я ведь не хотел тебя унизить! Просто увлекся игрой, как идиот, у меня это бывает… Ты, кстати, классный партнер. И по клинку, и по игре… Честно! Ну, прости. Не плачь, ладно?!». Он вытирал ее слезы ладонями и тревожно, чуть ли не по-отцовски заглядывал в лицо. Она прерывисто всхлипнула в последний раз. «Ну и видок у меня, да?..» – смущенно спросила она.

В дверях толпились. Давно уже толпились. Первый курс, кажется. «Слушайте, что это за отрывок классный вы сейчас репетировали?! Крапивин? Шварц? Или инсценировка какого-нибудь неизвестного фэнтези?», – торопливо глотая слова, восторженно протараторил рыжий, почти наголо стриженый мальчишка. «Брысь, салаги», – добродушно сказал Димка, за руку вытаскивая Людмилку сквозь толпу.

В этот день на лекции они не вернулись, за что им, разумеется, влетело. Димка отпаивал ее кофе в каком-то совершенно незнакомом кафе, удивительно уютном, прячущимся так, что, не зная, не найдешь. А он, любитель бродить по дворам и аркам, как-то наткнулся. Кафе называлось «Пируэт».

– Мы как будто в параллельный мир попали, – прошептала Людмилка. Она вдыхала аромат своей чашечки, жмурясь от удовольствия. – Так тихо, все такое чистенькое, такое красивое... И таких пирожных я нигде еще не видела. Это же шедевры просто, даже есть жалко. А еще жальче – не есть!

– А таких больше и нет нигде, – спокойно ответил Димка, смакуя напиток. – Они их тут сами пекут, я узнавал. Кафе-то частное... Кстати, никому не говори, где мы были, ладно? Все равно бесполезно.

Людмилка удивленно опустила на блюдце свою чашечку:

– Почему не говорить? Что бесполезно?

– Его кроме нас все равно никто не найдет. Ты угадала, это действительно не просто кафе. Потому что мы и вправду сейчас в параллельном мире...

Несколько секунд она с расширившимися глазами смотрела на него, а потом звонко расхохоталась:

– Откуда ты взялся, чудовище?! Я чуть не поверила! Кстати, действительно, откуда ты взялся?! Мы же весь ваш курс еще с прошлого года знаем, любим, на все работы бегаем, хоть на спектакль, хоть на сдачу сценического движения... Не было тебя там, я бы запомнила!

Ляпнув это, Людмилка немедленно залилась густой волной жара и поспешно наклонилась над своим пирожным, старательно вырезая краями ложечки утонувший в креме кусочек киви.

– А я только из армии, – охотно объяснил Димка с набитым ртом. Получилось смешно, оба захихикали. Людмилке показалось, что он специально это сделал, заметив ее смущение. – Пошел туда после третьего курса, весенний призыв, даже пришлось экзамены экстерном сдавать... А потом – хлоп! – и с корабля на бал! Вернее, не совсем хлоп. Гулял дембельское лето по-черному, вишь, волосья отпустил даже…

– Подожди, – недоуменно прервала Людмилка. – Как это тебя в армию забрали в середине, пардон, учебного процесса? Отсрочка же… Ты что, отпетый двоечник?..

– Хм. Не отпевали пока ишшо… Да это я на спор. Дурак, молодой, горячий. Настолько горячий, что в горячую точку даже просился, да вот не послали…

Людмилка опустила глаза. Загадочный человек этот Димка. Странный. На спор в армию уйти… Шутит? Врет? Авантюрист? Скорее, третье. Интригует? Завораживает? Похоже на то. Бабник?.. Ох, как не хотелось бы… Людмилка исподтишка подняла взгляд и тут же увидела, что Димка в упор, не стесняясь, но как-то очень хорошо и открыто ее разглядывает своими фиолетовыми глазами. И ей это понравилось. Настолько, что следующая волна жара оказалась цунами. Нет, ну нельзя же так. Или можно?..

– А вот тебя я, кстати, запомнил, – негромко и серьезно сказал Димка. – На этюде по пластике. Твоя пантера, попавшая в капкан... это что-то.

Некоторое время они молча смаковали волшебные пирожные.

– Из тебя выйдет хорошая актриса, – задумчиво сказал Димка, поддевая ложечкой кусок вишневого желе с погруженной в него ягодой. – Ты так ухаешь с головой во все, что делаешь... Так что с воображением у тебя порядок. Но хочу предупредить. Считай это испытанием, но на сей раз я не лгу... На голой органике долго не проедешь. В театральном училище это клево, это замечательно, это полезно и здорово. Все верят в волшебную силу искусства, глаза у всех горят, и поэтому все гениальны... Я не ерничаю, просто, действительно, три года назад был тут выпуск, с дипломным спектаклем «Горе от ума». Так вот, приезжал Любимов из Москвы, присматривался к актерам... И знаешь, что сказал? Что такого Грибоедова он просто вообще нигде не видел. С уважением сказал. Режиссером курса, между прочим, твой педагог был, Марк Рувимович, гордись... Ну вот, а с того курса Любимов двоих к себе на Таганку взял. Чуешь? Но сейчас я не про Таганку...

Она слушала Димку, и, не отдавая себе в этом отчета, падала в него, как в омут. Падала очень медленно, как в рапиде, но неотвратимо. И это было так хорошо... Это было правильно. А он продолжал:

– Училище – это золотое время. В театре все будет не так. По крайней мере, в нашем Театре Юного Зрителя, куда, кстати, я пойду после учебы. И ты – если в другой город не уедешь. В Драму тебя не возьмут с твоим амплуа травести, и не посмотрят, что ты можешь играть и Жанну д’Арк, и Клерон, и жену Кина Четвертого... А играть тебе придется зайчиков, кисонек, толпу. Все ведущие роли расписаны на десять лет вперед между зубастыми примадоннами. Я имею в виду именно наш ТЮЗ. Лучше тебе знать это сейчас, чтобы потом не сломалась. Я видел, как ломаются такие, с горящими глазами... Не хотелось бы.

– Димыч, – тихо сказала она. Само собой так назвалось. – Я бы хотела верить, что это не так. Но верю я тебе. Почему-то мне кажется, что ты все это знаешь. А откуда, Димыч, ты все это знаешь?

Он пожал плечами:

– Ну, так получилось, что мои родители оба актеры. В нашей Драме. Мама – народная, Нина Феоктистовна Ржевская, папа – заслуженный, Петр Ильич Куракин, не Чайковский. Смотрела что-нибудь с ними?

У Людмилки глаза на лоб полезли. Еще бы она не смотрела! Звездный дуэт в «А чой-то ты во фраке?» запомнился ей на всю жизнь! Ну, и все остальные их роли… Глядя на выражение ее лица, Димыч засмеялся:

– Только ты не думай, меня не по протекции взяли в училище. Просто, если у актеров есть дети, то они иногда играют в спектаклях, где требуются дети. Ну вот, сыном Карениной я выходил, например... А еще раньше – внуком Животы из «Доктора философии», только это уж мне родители рассказывали, а то мне тогда года три было, – помню, хе-хе, смутновато... И в школе когда учился... Мальчиком со скрипкой был в «Поминальной молитве». «Маленьким принцем» Экзюпери. А уж в массовках-то… Короче говоря, мне кажется, что я в театре всю свою жизнь. У нас и дома театр не прекращается. Я так пропитан театром, что о выборе профессии вопрос даже не стоял. Это уже давно образ жизни.

– Да-а... Тогда ты уже акула, – задумчиво сказала Людмилка, разглядывая потеки кофейной гущи на стенках своей чашечки. – То есть что, все действительно так... мрачно?

– Испугалась? – поднял брови Димыч. – Конечно, краски я сгустил где-то, но просто потому что увидел, как ты на все реагируешь, все близко к сердцу. А в театре в самом деле много формального. И жрать тебя начнут к тому же. «Террариум единомышленников» начнет. Потому что талантливая... Так что обрастай броней прямо сейчас. Не слоновьей кожей, а броней, чуешь разницу? Ты ведь боец, у тебя получится.

– Думаешь?..

– А то! – усмехнулся Димыч. – Держись за стул, я главного не сказал. У нас дипломный спектакль знаешь, какой?

– Господи, да все в училище знают, – вырвалось у Людмилки. – И ждут очень, потому что курс сильный... «Сирано». Мы вот все гадаем, кого же назначат на Сирано... У тебя глаза загадочные... Тебя?!!

– Угу. Вишь, шнобель какой… И ведь без меня все решилось. Оказывается, еще когда я в армии последние полгода дослуживал, они уже меня назначили. Авансом. Разумеется, я рад по уши... Когда еще такую роль сыграешь! Но речь не обо мне. Светку Лосеву знаешь?

– Еще бы! Я в нее в «Шутке» просто влюбилась!

– Хм, ну-ну... Она назначена на Роксану, в одном составе, потому что кроме нее никто Роксану не потянет. А Софья Блум, которая, в принципе, могла бы быть во втором составе, недавно сломала ногу, как ты знаешь. Как говорится, это судьба, нарочно не придумаешь. А теперь слушай сплетню, без них в театре не обойдешься... Светка беременна. Чуть больше двух месяцев срок. И хочет рожать. Подслушал совершенно случайно, неважно, где. Как тебе новость?

Людмилка оторопела. Новость была хоть куда.

– Ни фига себе... И как же она будет играть?.. А, главное, зачем ее тогда назначили-то?!

– О! Зришь в корень! – поднял палец Димыч. – Руководитель наш, Лев Палыч, не знает. Более того, Светка трясется от ушей до хвоста, как бы он не узнал, он же ее убьет просто! В каком-нибудь универе взяла бы академ, и вся недолга... А тут, сама понимаешь, все гораздо сложнее...

– Димыч, – осторожно перебила Людмилка. – Ты ведь не просто так мне это рассказываешь, а?

– Опять тебе пять баллов за догадливость. А если угадаешь и дальше – ты просто телепат. Нуте-с?

– Нет, Димыч, я не телепат, – совсем тихо сказала Людмилка, положив ложечку.

– Или боишься им быть, а? Короче говоря, срочно учи роль Роксаны.

Людмилка боялась поднять на него глаза. Сердце ее отчаянно колотилось.

– Димыч, но... это же чепуха. С чего ты взял вообще, что меня могут назначить?! Это же должно стрястись землетрясение в Нурланде...

– Спокойно, это просто старая добрая театральная интрига, – поднял руку Димыч. – Во-первых, ты до смерти хочешь ее сыграть – я это уже вижу. Во-вторых, ты можешь ее сыграть. В-третьих, пока Светка раскачается признаться в своем положении, оно у нее уже на нос полезет. А ведь это будет уже паника! Это будет скандал! Это будет почище муравейника, в который сунули палку! Я такие вещи в театре наблюдал не раз. Это ж чистый цирк, а не театр! Один раз актрисуля на спектакль не явилась – кота она играла в «Бременских» – так другого актера ввели за пять минут до звонка на чистый импровиз... Круто? А на выезд «Беды от нежного сердца», было дело, еще одна актрисуля не приехала, а спектакль-то уже куплен! Так за два часа автобуса костюмерша роль Машеньки выучила, да там ведь еще и петь надо, – каково?! Когда б вы знали, из какого сора... А ведь тут – училище! Дипломный спектакль! Комиссия из Москвы! И на кривой козе объехать не получится! В общем, так! – глаза Димыча светились от азарта. – Сейчас мы – а не кто-то другой! – владеем информацией. А нужная информация в нужное время – ключ к победе! Поэтому играем ва-банк! Учишь роль, потихонечку подглядываешь разводку, а когда они все забегают, мы им свой главный козырь – тебя!!

– Димыч... Можно мне воды какой-нибудь?.. В горле пересохло...

...Людмилка сама не заметила, как вновь оказалась верхом на лошадке-качалке. Ее так захватили воспоминания, что она погрузилась в них целиком. Это было ее своеобразной защитой от внешнего мира, если этот мир начинал очень уж доставать...

...Все получилось так, как предсказывал Димыч. Роксана на седьмом месяце в режиссерский замысел не входила. Скандал грозил быть грандиозным, и ошалевшие педагоги схватились за соломинку-Людмилку, буквально закрыв глаза. А открыв их, приятно поразились. Экая девочка! Экий самородок! Открытие за открытием на каждой репетиции! Конечно, это всего лишь второй курс, но... работа, работа и еще раз работа, многократно помноженная на талант – а ведь только талант способен так выкладываться! – может творить чудеса.

Светку Лосеву с треском вышибли в академ. Чтобы с горя не родила раньше срока, милостиво пообещали взять ее обратно через два года на довольно вкусную дипломную роль Ганки из «Морали пани Дульской». Вторым составом…

Людмилку гоняли и в хвост и в гриву. Не считая остального учебного процесса. За две недели перед сдачей репетиции продолжались до глубокой ночи. Перед генеральной студенты уснули вповалку прямо в училище. Никто не жаловался. Это были самые прекрасные дни в их жизни... Рождение спектакля. Детища. И чудо состоялось.

На премьере – дипломе! – маленький зал был набит битком. Московская комиссия ни о чем не подозревала. Только перед последним звонком была пущена записка о вынужденной замене. О том, кто, почему, откуда – ни слова. Да и некогда уже пускаться в объяснения. Так закаляется сталь...

Как они играли!.. Вранье это, что если влюблен в жизни, то чувство на сцене будешь изображать отвратительно. Представительница московской комиссии тайком утирала слезу. Студентки плакали, не стесняясь... Любовь Роксаны и Сирано потрясла всех. Два дурачка, любившие друг друга всю свою сознательную жизнь и боявшиеся в этом сознаться! И друг другу, и самим себе! Это было трагичнее, чем самая смерть героя в финале. Безнадежнее, чем история Ромео и Джульетты! Дон Кихота и его заоблачной Дульсинеи! И его знаменитая реплика «Я умираю, но дерусь» была наполнена несколько иным смыслом. «Ложь! Похоть!.. Вероломство!». Он дрался, не давая врагам опошлить самое святое, и Роксана была его стягом, его штандартом в каждодневном поединке во имя любви...

... после шквала финальных аплодисментов Лев Палыч буквально утащил их обоих в гримерку и запер за собой дверь. Руки его тряслись, лицо было багровым, пот градом катился с лысины.

– Инфаркт у меня с вами будет! – свистящим шепотом произнес он, яростно рванул воротничок рубашки и столь же яростно погрозил в пространство кулаком.

Под его люциферическим взором Димыч и Людмилка боялись не то что пикнуть – вздохнуть.

– Вы сами-то понимаете, что это блеф, а?! Чистый же воды блеф!

Они переглянулись и синхронно закивали головами как китайские болванчики. Сейчас лучше было не спорить.

– Бабочки-однодневки... – пробормотал Лев Палыч, шаря в пространстве дикими глазами. Димыч поспешно сунул ему стакан воды.

Безумный педагог выпил ее в три глотка, и, шумно выдохнув, кажется, немного успокоился.

– Значит так, – более или менее сфокусировав взгляд и обретя голос, сказал он. – Судя по реакции комиссии пятерки всем выпускникам обеспечены. Ты, Старкова, молодец и умница. Зазнаешься – поубиваю. И Марку Рувимовичу накажу, чтобы глаз с тебя не спускал. – И снова погрозил в пространство кулаком: – Не играют так на театре. Не иг-ра-ют!!! Потому что человек сгорит в пепел через год от такой игры. Только здесь, и только с такими, как вы!.. Слишком хорошо, ребята, ах, как хорошо...

И он обнял их обоих за плечи, длинно, со всхлипом вздохнул и затих на минутку. Потом вскочил:

– Ну что, шагаем на разбор полетов!..

...какое длинное воспоминание. Как изобретательно это пыточное устройство – память...

Не поубивал Людмилу Старкову Лев Палыч. И Марк Рувимович проморгал. Ну что ж, не со свечкой же ему было стоять…

«О, как бы нам, сеньоры,
сыграть не фарс, а сказку
о счастье и надежде,–
сыграть, пока не скоро
                                     развязка...».


Продолжение повести Александры Клюшиной вы можете скачать в «Библиотеке» нашего сайта



© Александра Клюшина, 2008.

© Оформление Stella Libra, 2012.